В последние десятилетия Китай активно формирует собственный дискурс о будущем мировой системы. Одним из ключевых понятий, которое всё чаще звучит в официальных документах и международных выступлениях, стала «Концепция сообщества единой судьбы человечества». Её суть заключается в том, что все страны и народы связаны общей планетой, общими вызовами и, следовательно, общей ответственностью. Эта идея претендует на то, чтобы стать альтернативой традиционным моделям международных отношений, основанным на конкуренции и гегемонии.
Китай предлагает видение, где акцент делается на сотрудничестве, взаимной выгоде и уважении культурного многообразия. В официальных документах концепция подаётся как стратегический ориентир для внешней политики КНР и как философская рамка для инициатив вроде «Пояса и пути», «Глобальной инициативы развития» и «Глобальной инициативы безопасности». При этом, анализируя эту тему, важно понимать, что речь в ней идёт не о сухой теории, а о попытке предложить миру новую парадигму – своего рода «глобальный контракт», который должен заменить логику конфронтации на логику совместного выживания и процветания.
В рамках этой статьи мы подробно рассмотрим:
-
исторические и культурные корни концепции;
-
её ключевые принципы и направления;
-
практические шаги Китая по реализации;
-
сравнение с другими концепциями глобализации;
-
её восприятие в разных регионах мира;
-
стимулы и препятствия реализации;
-
а в заключении – сравним концепцию с конкретными предложениями («мирным планом») КНР по Украине, чтобы увидеть, как глобальное видение соотносится с региональными инициативами.
Таким образом, «Концепция сообщества единой судьбы человечества» выступает не только как дипломатическая формула, но и как претензия на новую архитектуру международных отношений. В рамках нашего дальнейшего анализа мы проанализируем концепцию и проведём оценку её потенциала как альтернативной парадигмы глобального развития.
1. Исторические и культурные корни «Концепция сообщества единой судьбы человечества».
Исторические и культурные корни китайской концепции «Сообщества единой судьбы человечества» (СЕСЧ) уходят вглубь тысячелетий. Это делает её не просто политическим лозунгом, а попыткой встроить современную внешнюю политику в традиционную философскую рамку. Китайские мыслители и дипломаты подчёркивают: их подход к международным отношениям основан не только на прагматике, но и на культурном наследии.
В основе концепции лежит конфуцианская идея гармонии. Конфуций учил, что порядок возможен лишь при признании взаимных обязанностей и стремлении к справедливости. В современном дискурсе это трансформируется в тезис о необходимости уважать суверенитет всех стран и искать баланс интересов. Даосизм добавляет акцент на естественном равновесии: мир должен строиться не через принуждение, а через согласие. Буддизм привносит идею взаимозависимости всех живых существ, которая в XXI веке звучит как напоминание о том, что ни одна страна не может быть полностью изолированной от глобальных процессов – будь то климат, экономика или безопасность [1].
Исторический опыт Китая также играет ключевую роль. Страна пережила периоды величия (например, династия Тан) и унижения (XIX–XX вв., колониальное давление). Этот опыт сформировал стремление к миру и развитию без гегемонии. Древняя концепция «Поднебесной» (天下, Tianxia) рассматривала мир как единое пространство, управляемое моральными принципами. Современная идея «сообщества единой судьбы» во многом является переосмыслением этой традиции, но уже в глобальном масштабе [2].
Китайская дипломатия активно использует культурные символы для продвижения концепции. «Шёлковый путь» стал метафорой взаимосвязанности, а выражение «гармоничный мир» – политическим лозунгом. Важно отметить, что Пекин старается представить концепцию не как исключительно китайскую, а как универсальную, основанную на ценностях мира, справедливости и сотрудничества. Это позволяет КНР позиционировать себя не только как национального актора, но и как носителя глобальной философии.
Помимо этого, СЕСЧ предполагает уважение к различным моделям развития и культурным традициям. Это противопоставляется западной универсалистской логике, где часто продвигается единый стандарт социального управления или экономики. Китай утверждает, что мир должен быть многополярным и многокультурным, а сотрудничество возможно только при признании равенства цивилизаций [3]. Однако критики отмечают, что подобная риторика может служить инструментом расширения китайского влияния, к которому стремятся ведущие государства, а не только выражением универсальных ценностей [5].
Зарождение концепции связано с приходом к власти Си Цзиньпина. Впервые термин прозвучал в его выступлениях в 2013 г., когда он предложил рассматривать мир как единое пространство взаимозависимых государств. На раннем этапе это была скорее декларация о намерениях, чем оформленная доктрина. Уже тогда прослеживалась попытка предложить китайскую альтернативу будущего, отличающуюся от западной модели международных отношений, основанной на соперничестве и гегемонии.
В последующие годы концепция закреплялась в официальных документах и речах. В 2015-2017 гг. она стала частью китайской дипломатической риторики на площадках ООН. Важным шагом было включение термина в резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН в 2017 г., что придало ему международную легитимность [4]. Этот шаг показал, что Китай сумел перевести внутреннюю идею в международный дискурс.
Эволюция СЕСЧ шла параллельно с развитием крупных инициатив – «Пояса и пути», «Глобальной инициативы развития» и «Глобальной инициативы безопасности». Эти проекты стали практическими инструментами реализации философской рамки. Китай стремился показать, что речь идёт не только о теории, но и о конкретных действиях, направленных на укрепление взаимосвязей между странами.
Кульминацией процесса стало издание в сентябре 2023 года белой книги «A Global Community of Shared Future: China’s Proposals and Actions» [1]. В ней концепция впервые была систематизирована: выделены исторические корни, философские основания, направления развития и практические шаги. Документ стал не только манифестом, но и попыткой закрепить концепцию как основу всей внешней политики КНР. В нём чётко прописаны направления (мир, развитие, экология, культурное многообразие) и показано, как они связаны с конкретными инициативами.
Таким образом, политическая эволюция концепции прошла несколько этапов: от первых деклараций Си Цзиньпина в 2013 г., через постепенное закрепление в международных институтах, до оформления в виде единого документа в 2023 г. Сегодня она выступает как идеологическая основа китайской дипломатии, соединяющая философские традиции, исторический опыт и современные глобальные инициативы. При этом её восприятие остаётся неоднозначным: для одних это универсальная философия сотрудничества, для других – инструмент укрепления китайской роли в мировой системе [6].
2. Ключевые принципы и направления концепции «Сообщества единой судьбы человечества».
Концепция «Сообщества единой судьбы человечества» [1] формируется вокруг пяти взаимосвязанных направлений, каждое из которых отражает как философские традиции Китая, так и практические ориентиры внешней политики КНР. Эти направления образуют целостную систему, где каждый элемент дополняет другой, создавая модель будущего мирового порядка, основанного на сотрудничестве и взаимной ответственности.
Интересна лексическая сторона документа. Текст концепции использует возвышенные формулы и метафоры («в одной лодке», «закон джунглей», «светлое будущее» и т.п.), а также универсальные ценностные категории («мир», «справедливость», «инклюзивность»), что придаёт ему декларативный и идеологически насыщенный тон. Такая семантика характерна для китайских документов подобного уровня: они стремятся не только изложить практические шаги, но и придать им литературную красоту, философскую глубину и глобальную значимость, поэтому стиль часто выглядит риторически возвышенным и литературно оформленным.
В первом пункте концепции Китай задаёт базовую рамку: человечество живёт в условиях глубокой взаимозависимости, что преподносится как объективная реальность. Указано, что исторический прогресс от аграрной революции до цифровой эпохи показал, что Земля остаётся общим домом, а мир и развитие всегда были главными стремлениями людей. Глобализация и технологический скачок связали страны в единую систему, где изоляция ведёт к маргинализации. Современные вызовы – войны, кризисы, пандемии, климат – усиливают друг друга и требуют коллективного ответа. Более 190 стран находятся «в одной лодке», и только сотрудничество может обеспечить устойчивость. Традиционная логика гегемонии устарела, а вместо неё предлагается модель равенства, инклюзивного развития и мирного сосуществования.
Во втором пункте СЕСЧ Китай формулирует стратегический выбор: либо возврат к логике холодной войны и блоковой конфронтации, либо движение к сотрудничеству и солидарности. Будущее человечества зависит от способности стран отказаться от эксклюзивных альянсов и гегемонистских практик и перейти к равноправным партнёрствам. Концепция «глобального сообщества общего будущего» описывается как новый подход к международным отношениям и глобальному управлению, основанный на открытости, инклюзивности, справедливости, уважении культурного разнообразия и общей безопасности. Китай конкретизирует это видение через «пятизвенную» рамку: партнёрство, безопасность, развитие, межцивилизационные обмены и экологическая устойчивость. Эти направления объединяются в цель построения открытого и устойчивого мира, где процветание и безопасность разделяются всеми.
В третьем пункте концепции подчёркивается, что будущее человечества зависит от выбора между конфронтацией и сотрудничеством. Международные отношения должны строиться на принципах открытости, равенства и справедливости, а не на гегемонии и игре с нулевой суммой. Концепция «глобального сообщества общего будущего» предлагается как новый формат глобального управления, где страны с разными системами и культурами объединяются ради общих интересов. Ключевые ориентиры – равноправные партнёрства, коллективная безопасность, справедливое развитие, межцивилизационные обмены и экологическая устойчивость. Они формируют основу нового международного порядка, где конфронтация заменяется диалогом, исключительность – инклюзивностью, а доминирование – равноправием.
В четвёртом пункте СЕСЧ Китай описывает практическое направление реализации идеи «глобального сообщества общего будущего». Центральный акцент делается на необходимости обновлённой модели глобализации, которая должна быть более справедливой и открытой. Китай утверждает, что нынешняя система усиливает разрыв между развитыми и развивающимися странами, а протекционизм подрывает устойчивость мировой экономики. В качестве альтернативы предлагается формирование прозрачных правил торговли и инвестиций, развитие научно-технического сотрудничества и использование инноваций во благо всех стран. Второй ключевой элемент – путь мирного развития, противопоставляемый колониализму и гегемонии. Этот подход связывается с культурными традициями Китая и его дипломатической практикой, включая пять принципов мирного сосуществования. На этой основе формируется новый тип международных отношений, основанный на взаимном уважении и сотрудничестве. Важным условием реализации концепции становится многосторонность: глобальные вопросы должны решаться совместно, а международные институты реформироваться для отражения интересов всех стран.
В пятом пункте концепции Китай концентрируется на практических действиях, которые должны подтвердить его стремление к построению «глобального сообщества общего будущего». Основная идея – показать, что речь идёт не только о философии, но и о конкретных шагах в экономике, безопасности, культуре и глобальном управлении.
Ключевые действия Китая, указанные в СЕСЧ:
1. Инициатива «Пояс и путь» (BRI) - масштабная платформа международного сотрудничества, охватывающая инфраструктуру, торговлю, финансы и гуманитарные проекты. Китай подчёркивает её открытый характер и демонстрирует практическую пользу – от железных дорог в Юго-Восточной Азии до проектов водоснабжения в Африке.
2. Три глобальные китайские инициативы касаются следующих направлений:
-
развития (содействие реализации целей устойчивого развития ООН, создание фондов и сотен проектов в сфере продовольственной безопасности, энергетики и борьбы с бедностью);
-
безопасности (коллективные решения глобальных угроз, продвижение диалога вместо конфронтации);
-
цивилизации (укрепление межцивилизационного диалога и уважение культурного разнообразия).
3. Китай создаёт огромный рынок за счёт модернизации, расширяет институциональную открытость (реформы в сфере инвестиций, зоны свободной торговли), вовлекает другие страны в совместные проекты.
4. Поддержка Глобального Юга, в рамках которой уже внедрены сотни инициатив в здравоохранении, климате, борьбе с бедностью. Китай также принимает участие в облегчении долгового бремени африканских стран.
5. В сфере миротворчества и безопасности Китай принимает участие в миссиях ООН, осуществляет посредничество в региональных конфликтах (например, примирение Саудовской Аравии и Ирана), продвигает Глобальную инициативу безопасности как альтернативу блоковой политике.
6. Культурная дипломатия, в рамках которой идёт продвижение Глобальной инициативы цивилизаций, организация фестивалей, программ обмена, сотрудничество с ЮНЕСКО, развитие культурных проектов в рамках «Пояса и пути».
7. В сферах здравоохранения и киберпространства: осуществлялась помощь более чем 150 странам во время пандемии Covid-19, шло продвижение вакцин как глобального общественного блага. Китай принимал участие в формировании правил цифрового управления и кибербезопасности.
8. Касаясь вопросов экологии и климата, Китай взял на себя обязательство достичь пика выбросов к 2030 г. и углеродной нейтральности к 2060 г., а также занимается развитием зелёной энергетики, поддержкой развивающихся стран в адаптации к климатическим вызовам.
9. В вопросах ядерной и морской безопасности для Китая ключевое: защита режима нераспространения, мирное использование ядерной энергии, создание морского сообщества общего будущего на основе диалога и совместного освоения ресурсов.
В совокупности эти шаги позиционируются как вклад Китая в формирование более справедливого и устойчивого международного порядка, где развитие, безопасность и культурное взаимодействие взаимосвязаны и усиливают друг друга.
Заключение концепции сводится к утверждению, что построение глобального сообщества общего будущего – долгосрочный исторический процесс, для успешной реализации которого требуется настойчивость, доверие и совместные действия всех стран. Китай подчёркивает, что мир, развитие и сотрудничество – неизбежная тенденция времени, и только через солидарность, диалог и согласование национальных интересов с общими интересами человечества можно обеспечить устойчивое процветание, безопасность и справедливый международный порядок.
3. Сравнение «Концепции сообщества единой судьбы человечества» с другими концепциями глобализации.
Вопрос о месте китайской «Концепции сообщества единой судьбы человечества» в глобальном дискурсе невозможно рассматривать изолированно. Её смысл и потенциал раскрываются только в сопоставлении с другими моделями глобализации, которые формировались в разных культурных и политических традициях. Либеральная и консервативная версии западного подхода, российская идея многополярности, исламское видение справедливой интеграции и советский проект «красной глобализации» представляют собой конкурирующие парадигмы, каждая из которых по‑своему отвечает на вызовы современного мира. Сравнительный анализ этих концепций позволяет выявить уникальные черты китайского подхода, а также понять, насколько он может претендовать на роль альтернативной модели глобального развития.
Как мы видим в рамках анализа выше, Китайская идея СЕСЧ строится вокруг принципа взаимозависимости и коллективной ответственности. Она утверждает, что глобальные вызовы – климат, безопасность, развитие – требуют совместного ответа, а не соперничества. В этом смысле концепция позиционируется как альтернатива западным моделям, где доминирует логика конкуренции и лидерства одной цивилизации или блока.
Западная либеральная концепция глобализации основана на идее либерального международного порядка, который предполагает верховенство международных институтов, распространение демократии и прав человека, а также свободную торговлю [7, стр. 2-3]. Либеральная модель видит глобализацию как процесс, ведущий к интеграции через универсальные ценности и институты, где США и их союзники играют роль гарантов порядка [7, стр. 4-5]. В отличие от этого, китайская концепция не делает акцент на универсализации ценностей, а скорее на уважении культурного многообразия и равноправии.
Западная консервативная версия глобализации более неоднородна. В американском контексте часть консерваторов традиционно поддерживает свободную торговлю как инструмент укрепления национальной мощи и благосостояния. Однако в последние десятилетия усилилась тенденция к «антиглобализму», где акцент делается на защите национального суверенитета, ограничении миграции и критике международных институтов [9]. В Европе консервативная мысль также демонстрирует двойственность: с одной стороны, существует поддержка экономической интеграции в рамках ЕС как инструмента укрепления коллективной мощи, с другой – растёт влияние «европейского консерватизма», который подчёркивает культурный суверенитет, критикует либеральный универсализм и выступает за сохранение национальной идентичности в условиях глобализации [10]. Китайская концепция в этом контексте выглядит как попытка предложить «средний путь»: признание взаимозависимости при сохранении культурной и политической автономии.
Российская концепция глобализации строится вокруг идеи многополярности и защиты национального суверенитета. В официальных документах Россия подчёркивает необходимость равноправного участия государств в международных делах и критикует западный либеральный порядок как инструмент доминирования [8]. В этом смысле российский подход близок к китайскому – оба отвергают гегемонию и выступают за альтернативную архитектуру, но Китай делает акцент на позитивной взаимозависимости, а Россия – на противостоянии и балансировании сил.
Исламская концепция глобализации строится на идеях справедливости, этики и религиозных ценностей, но при этом делает важное различие между глобализацией и вестернизацией. Глобализация воспринимается как многомерный процесс обмена, который может укрепить позиции мусульманского мира в многополярной системе, тогда как вестернизация критикуется как угроза культурной идентичности. В экономике исламский подход проявляется через развитие исламских финансов, основанных на принципах запрета риба (ростовщичества) и социальной справедливости, что позволяет интегрироваться в мировую систему без отказа от религиозных норм. В культурной сфере глобализация рассматривается как возможность для выражения исламской идентичности, но одновременно вызывает опасения утраты традиционных ценностей [11]. В этом контексте китайская концепция перекликается с исламской в части уважения культурного многообразия, но остаётся более секулярной и прагматичной.
Советская концепция глобализации была тесно связана с идеей «красной глобализации» – распространения социалистической модели через поддержку антиколониальных движений, формирование транснациональной сети союзных государств и создание альтернативных экономических связей. В исследовании Cambridge University подчёркивается, что коммунизм рассматривался как универсальный проект, противопоставленный капитализму, и как попытка выстроить глобальную систему на основе социалистических ценностей [12]. В отличие от него, китайская концепция не стремится навязать миру единую идеологию, а скорее предлагает рамку для сосуществования разных систем при условии сотрудничества.
|
Сравнение глобализационных концепций с китайской моделью «Сообщества единой судьбы человечества» |
||
|
Концепция |
Общие черты с китайской моделью |
Отличия и конфронтационные моменты |
|
Западная либеральная |
Признание взаимозависимости государств, стремление к глобальной интеграции через институты. |
Делает акцент на универсализации ценностей (демократия, права человека), что Китай отвергает. США и союзники выступают гарантом порядка, тогда как Китай продвигает равноправие и культурное многообразие. |
|
Западная консервативная (американская) |
Поддержка свободной торговли как инструмента развития (сходство с китайским акцентом на взаимной выгоде). |
Усиление протекционизма и антиглобализма, акцент на защите суверенитета и критике международных институтов, что противоречит китайскому видению сотрудничества. |
|
Западная консервативная (европейская) |
Поддержка интеграции (сходство с китайской идеей взаимозависимости). |
Сильный акцент на культурном суверенитете и критике либерального универсализма. Китайская модель более прагматична и глобально ориентирована. |
|
Российская |
Отвергает гегемонию, поддерживает многополярность – совпадает с китайской критикой западного порядка. |
Российский подход строится на противостоянии и балансировании сил, тогда как Китай делает акцент на позитивной взаимозависимости и сотрудничестве. |
|
Исламская |
Уважение культурного многообразия, стремление к справедливой интеграции, критика универсализма – близко к китайской позиции. |
Основана на религиозных ценностях и этике (исламские финансы, запрет ростовщичества), тогда как китайская концепция секулярна и прагматична. |
|
Советская |
Стремление к созданию альтернативной глобальной системы; поддержка антиколониальных движений – перекликается с китайскими инициативами («Пояс и путь»). |
Идеологическая экспансия и противопоставление капитализму. Китайская модель не навязывает единую идеологию, а предлагает рамку сосуществования. |
Таким образом, китайская «Концепция сообщества единой судьбы человечества» занимает уникальное место среди глобализационных проектов. Она отличается от либеральной модели отказом от универсализации ценностей и институционального доминирования, от консервативной – акцентом на сотрудничестве вместо протекционизма, от российской – позитивным видением взаимозависимости вместо логики противостояния, от исламской – секулярным характером и прагматизмом вместо религиозной нормативности, а от советской – отсутствием идеологической экспансии и стремлением к сосуществованию систем. В этом смысле китайская концепция претендует на роль новой формы глобализации, которая стремится объединить мир вокруг идеи совместного выживания и процветания, а не вокруг борьбы за лидерство. Более того, её позиционирование как новой парадигмы глобализации позволяет рассматривать её не только как альтернативу существующим моделям, но и как потенциальный проект переосмысления самой архитектуры международных отношений.
4. Восприятие концепции в разных регионах мира.
Китайская «Концепция сообщества единой судьбы человечества» стала одним из ключевых элементов китайского внешнеполитического дискурса. Она отражает стремление Пекина позиционировать себя как архитектора нового мирового порядка, основанного на взаимозависимости, сотрудничестве и отказе от конфронтации. Однако восприятие этой идеи в разных регионах мира неоднородно и зависит от исторического опыта, политических интересов и уровня экономической вовлечённости в китайские инициативы.
В Европе отношение к китайской концепции является неоднородным. На Балканах, в частности в Сербии, она воспринимается позитивно и даже институционализирована: в мае 2024 г. Белград и Пекин подписали Совместное заявление о создании «Сообщества единой судьбы в новой эпохе», став единственной европейской страной, официально закрепившей эту идею в двусторонних отношениях [13]. Для Сербии это не только символ стратегического партнёрства, но и способ укрепить собственную позицию в международной системе, подчеркнув независимость от западных центров силы.
Греция, хотя и не подписывала формальных документов о «Сообществе единой судьбы», демонстрирует культурно-идеологическую открытость к китайскому дискурсу. В официальных публикациях подчёркивается «историческая сопричастность» двух древних цивилизаций и их вклад в глобальную гармонию, что Пекин активно интерпретирует как поддержку концепции общего будущего человечества [14]. Таким образом, Греция скорее принимает философскую составляющую идеи, чем её политико-стратегический аспект.
В Западной Европе к китайской концепции «Сообщества единой судьбы человечества» относятся с нескрываемым скепсисом и осторожностью, воспринимая её не столько как план глобального развития, сколько как идеологический вызов западному миропорядку. В политических и академических кругах ЕС эта инициатива рассматривается как инструмент Пекина по переформатированию международной системы: отходу от универсальных прав человека и демократических норм в сторону прагматичного, китаецентричного порядка, где во главу угла ставится абсолютный государственный суверенитет [21], [18]. Европейских лидеров особенно настораживает тот факт, что концепция активно продвигается в странах Глобального Юга как альтернатива европейским моделям взаимодействия, что прямо противоречит ценностным ориентирам Евросоюза, основанным на верховенстве права [21].
На практическом уровне ответ Западной Европы сводится к стратегии «снижения рисков» (de-risking) и формированию собственных конкурентных предложений. Понимая привлекательность китайского нарратива о равноправном и взаимовыгодном сотрудничестве (win-win), ЕС начал трансформировать свой подход к международному развитию, отказываясь от риторики «донор-получатель» в пользу концепции «партнёрства», а также запустив масштабный инфраструктурный проект Global Gateway в качестве противовеса китайской инициативе «Один пояс, один путь» [22]. Тем не менее, несмотря на идеологическое отторжение самого термина, западноевропейские страны вынуждены придерживаться прагматичного баланса, признавая неизбежность сотрудничества с Пекином в решении реальных проблем «общей судьбы» - в первую очередь, в сфере изменения климата и глобальной безопасности [23].
В Великобритании отношение к концепции «Сообщества единой судьбы человечества» также носит двойственный характер: жёсткий политический скептицизм здесь соседствует с точечным академическим интересом. В официальных и аналитических кругах Соединенного Королевства (особенно в контексте стратегии Global Britain) китайские глобальные инициативы воспринимается преимущественно как нарративный инструмент Пекина, направленный на перестройку глобального управления, ослабление западного влияния и создание миропорядка, в котором абсолютный государственный суверенитет ставится выше универсальных прав человека [24]. При этом в британской академической среде встречаются и позитивные оценки: например, известный социолог Мартин Элброу называет концепцию «выдающимся теоретическим достижением», предлагающим новую модель коллективного решения глобальных проблем на основе общих целей, а не навязывания единых западных правил [25]. На практике же Лондон придерживается стратегии прагматичного балансирования. Отвергая идеологическую экспансию и жестко защищая национальную безопасность, Великобритания вынуждена взаимодействовать с Китаем в тех сферах, от которых действительно зависит будущее планеты, таких как изменение климата и экология [26].
В Северной Америке (прежде всего в США и Канаде) концепция «Сообщества единой судьбы человечества» воспринимается с глубоким скептицизмом и расценивается как прямой стратегический вызов западному миропорядку. Американские аналитические центры и правительственные комиссии видят в этой инициативе не миротворческий проект, а продуманный идеологический инструмент Пекина, направленный на демонтаж либеральной международной системы и вытеснение глобального влияния США [35]. Североамериканские эксперты подчеркивают, что китайский нарратив пытается подменить концепцию универсальных прав человека принципом абсолютного государственного суверенитета, что на практике позволяет авторитарным режимам уходить от международной критики под предлогом «невмешательства» и «уважения уникального пути развития» [36]. В связи с этим в Вашингтоне и Оттаве инициатива трактуется преимущественно как попытка выстроить альтернативный, китаецентричный мировой порядок, опирающийся на ситуативные союзы с развивающимися странами [37].
В качестве практического ответа Северная Америка выстраивает стратегию системной конкуренции, делая упор на укрепление традиционных альянсов (особенно в Индо-Тихоокеанском регионе) и создание собственных альтернатив китайским глобальным проектам [37]. Тем не менее, несмотря на жесткое политическое неприятие самой формулировки «Сообщества единой судьбы», стратегические реалии вынуждают США и Канаду к частичному взаимодействию. Американские исследователи признают, что решение реальных экзистенциальных проблем, от которых действительно зависит будущее планеты (таких как глобальное изменение климата, контроль над вооружениями и экологическая безопасность), требует точечного, но обязательного сотрудничества с Китаем вне зависимости от идеологических разногласий [38].
В Южной Америке и Карибском бассейне концепция адаптирована под региональный формат «Сообщества единой судьбы Китая и стран ЛАК» (активно продвигается через форум Китай-СЕЛАК) и рассматривается государствами преимущественно через призму экономического инструментализма. Для развивающихся экономик региона китайский нарратив о равноправном и взаимовыгодном сотрудничестве служит привлекательной геополитической альтернативой историческому доминированию США и традиционным западным финансовым институтам [41]. И если страны с открытой антизападной повесткой (например, Куба или Венесуэла) активно поддерживают идеологическую, многополярную суть китайской концепции, то большинство государств Южной Америки (таких как Бразилия или Чили) предпочитают сохранять стратегическую гибкость. Они охотно включают китайскую дипломатическую терминологию в двусторонние декларации ради привлечения масштабных инвестиций в инфраструктуру, энергетику и сельское хозяйство, но при этом стараются максимально деполитизировать этот диалог, чтобы не оказаться втянутыми в системную конфронтацию между Пекином и Вашингтоном [3], [42].
В России концепция «Сообщества единой судьбы человечества» на официальном уровне поддерживается и воспринимается преимущественно сквозь призму геополитики – как важный идеологический инструмент для демонтажа западной гегемонии и построения многополярного миропорядка [27], [28]. Москва активно встраивает эту риторику в рамки своего «всеобъемлющего стратегического партнёрства» с Пекином. Российское руководство особенно охотно перенимает производные от этой концепции тезисы (например, принцип «неделимости безопасности»), используя их для легитимации собственных геополитических интересов и действий на международной арене [29]. При этом исследователи отмечают, что поддержка Москвой китайской инициативы носит сугубо прагматичный характер: Россию в меньшей степени интересует китаецентричная экономическая интеграция, но в высшей степени привлекает возможность использовать этот антизападный нарратив для консолидации развивающихся стран и обеспечения дипломатического тыла в системной конфронтации с США и Европой [30].
В Украине восприятие «Сообщества единой судьбы человечества» и вытекающих из него проектов (в первую очередь, Инициативы в области глобальной безопасности) претерпело радикальную трансформацию: от прагматичного экономического интереса в рамках «Одного пояса, одного пути» до 2022 г. к глубокому политическому скептицизму сегодня [31], [32]. Хотя Киев официально сохраняет дипломатический диалог с Пекином, украинские аналитики остро чувствуют диссонанс между заявляемыми Китаем принципами уважения суверенитета и его фактическим дипломатическим поведением [33]. Продвигаемый в рамках китайской концепции тезис об учёте «законных озабоченностей в сфере безопасности» рассматривается в Украине как проблемный нарратив, который Пекин использует для негласного оправдания российской агрессии и критики НАТО [29], [33]. В результате китайское видение глобального будущего воспринимается Киевом не как нейтральная миротворческая платформа, а как попытка перекроить международный порядок в интересах ситуативных альянсов, что на практике ставит партнерские отношения выше защиты территориальной целостности государств [34].
В украинской академической среде концепция «Сообщества единой судьбы человечества» нередко рассматривается как часть более широкой дискуссии о конкуренции глобализационных моделей. В частности, в исследовании Украинского Института политики отмечается, что «Вашингтонский консенсус» связывается с либеральной глобализацией и «международным порядком, основанным на правилах», тогда как «Пекинский консенсус» представлен как альтернатива, акцентирующая внимание на государственном регулировании, постепенных реформах и сохранении культурной самобытности. По мнению исследователей, китайская концепция «Сообщества единой судьбы человечества» выступает не только как философская рамка, но и как официальная государственная доктрина, закреплённая в инициативе «Пояс и путь», «Инициативе по глобальному развитию» и «Инициативе по глобальной безопасности» [60]. Такой подход позволяет рассматривать её одновременно как инструмент внешнеполитической стратегии КНР, и как альтернативную модель глобализации, противопоставляемую западной.
В Юго-Восточной Азии отношение к китайской концепции «Сообщества единой судьбы человечества» носит прагматичный, но поляризованный характер. Согласно профильным опросам (в частности, State of Southeast Asia 2024), около трети респондентов в регионе считают, что эта концепция удачно дополняет усилия АСЕАН, а еще треть оценивает ее как позитивную и выгодную для регионального развития. Привлекательность инициативы во многом базируется на ожиданиях значительных экономических выгод, улучшения инфраструктуры и роста торговли. Однако значительная часть экспертов выражает опасения, что активное продвижение концепции может заставить страны «выбирать сторону» в геополитическом противостоянии и стать угрозой для центральной роли самой АСЕАН в макрорегионе [17].
Реакция отдельных азиатских стран варьируется, в зависимости от уровня их экономической зависимости от Пекина и наличия территориальных споров. В таких странах, как Лаос, концепция воспринимается максимально позитивно благодаря масштабным инвестициям, напрямую способствующим экономическому росту. В то же время Вьетнам, согласившись на интеграцию с концепцией, сделал это на собственных условиях: Ханой настоял на включении в совместные заявления приверженности Уставу ООН и международному порядку, основанному на правилах, чтобы защитить свои суверенные интересы. В государствах, вовлеченных в споры в Южно-Китайском море (например, на Филиппинах), отношение к инициативе остается настороженным из-за опасений усиления китайского доминирования и навязывания китаецентричного порядка под эгидой Глобального Юга [17], [18].
В Центральной Азии концепция продвигается в тесной связке с инициативой «Один пояс, один путь» и встречает высокую степень официальной поддержки. На профильных саммитах формата «Китай – Центральная Азия» страны региона активно разделяют риторику создания регионального «сообщества», поскольку Пекин в рамках этой парадигмы делает акцент на взаимном уважении суверенитета, невмешательстве во внутренние дела и совместной безопасности. Для развивающихся государств Азии официальная поддержка этой идеологемы служит эффективным прагматичным инструментом для привлечения масштабных инвестиций в транспортную инфраструктуру и энергетику, позволяя решать внутренние социально-экономические проблемы [19], [20].
В Африке китайская концепция встречает наиболее широкую официальную поддержку и уже плотно институционализирована в рамках Форума китайско-африканского сотрудничества (FOCAC) как цель построения «Китайско-африканского сообщества единой судьбы». Для правительств континента привлекательность инициативы носит сугубо прагматичный характер: она подкреплена реальными инфраструктурными инвестициями через проект «Один пояс, один путь» и предлагает модель экономического развития без жестких политических условий, которые традиционно выдвигают западные доноры. Пекин также успешно апеллирует к историческим нарративам солидарности Глобального Юга и строгому соблюдению принципа невмешательства во внутренние дела. При этом независимые африканские эксперты и представители гражданского общества периодически выражают обеспокоенность политическим измерением этого «совместного будущего» (в частности, Инициативой в области глобальной безопасности). Они опасаются, что экспорт китайской модели государственного управления и цифрового контроля может усилить авторитарные тенденции в регионе и поставить выживание политических режимов выше безопасности обычных граждан и прав человека [39], [40].
В целом можно подытожить, что восприятие китайской концепции «Сообщества единой судьбы человечества» носит ярко выраженный региональный характер и отражает баланс между прагматическими интересами и идеологическими опасениями. Там, где экономические выгоды и инвестиции очевидны (в Африке, Латинской Америке или на Балканах), инициатива получает официальную поддержку и институциональное закрепление. В то же время в Европе, Северной Америке и Украине она чаще воспринимается как инструмент расширения китайского влияния и вызов либеральному порядку, что порождает скепсис и настороженность. Россия и часть стран Азии используют концепцию как элемент стратегического партнёрства и дипломатического позиционирования, но при этом трактуют её преимущественно через призму собственных геополитических интересов. Таким образом, китайский проект одновременно выступает как привлекательная альтернатива западному универсализму и как спорный идеологический инструмент, что делает его восприятие противоречивым и зависимым от конкретного регионального контекста.
5. Стимулы и препятствия реализации концепции «Сообщества единой судьбы человечества».
Главным практическим стимулом для продвижения китайской концепции глобального будущего выступает колоссальный экономический инструментарий Пекина, в первую очередь инициатива «Один пояс, один путь» и дополняющая её Инициатива по глобальному развитию. Для подавляющего большинства развивающихся стран участие в построении китайской концепции привлекательно именно благодаря доступу к масштабным инвестициям в критическую инфраструктуру, транспортные коридоры и энергетику [43]. Важнейшим фактором здесь является отказ Китая от политических условий при предоставлении кредитов: в отличие от Международного валютного фонда или Всемирного банка, Пекин не требует от стран-реципиентов проведения демократических реформ, защиты прав человека или либерализации рынка. Эта модель «сотрудничества без вмешательства во внутренние дела» делает концепцию крайне востребованной среди государств Глобального Юга и стран с гибридными или авторитарными режимами [44].
Вторым мощным стимулом является растущий запрос мирового сообщества на многополярность и реформирование глобального управления. Нарратив Пекина о «демократизации международных отношений» и создании системы, где голос развивающихся наций имеет вес наравне с западными державами, падает на благодатную почву [44]. Предлагаемые Китаем Инициатива в области глобальной безопасности и Инициатива глобальной цивилизации легитимизируют многообразие путей развития и бросают вызов универсализму западных либеральных ценностей. Это позволяет странам БРИКС, ШОС и государствам АСЕАН использовать китайскую риторику как дипломатический рычаг для защиты собственного абсолютного суверенитета и повышения своего статуса на международной арене.
Помимо этого, важным фактором выступает планомерная институционализация концепции. Китай активно и успешно лоббирует включение формулировок о «сообществе единой судьбы» в резолюции Совета по правам человека ООН, документы Первого комитета ГА ООН и декларации многосторонних форматов (таких как ФОКАК в Африке или форум Китай-СЕЛАК) [45]. Создание альтернативных финансовых институтов, таких как Азиатский банк инфраструктурных инвестиций (АБИИ) и Новый банк развития БРИКС, обеспечивает концепции реальную независимую финансовую базу, защищенную от западных санкционных механизмов [43].
Несмотря на масштабную поддержку на Глобальном Юге, реализация концепции сталкивается с серьёзными концептуальными и практическими препятствиями. Ключевым барьером является жесткое системное противодействие со стороны коллективного Запада (США, ЕС и их союзников в Индо-Тихоокеанском регионе). В западном академическом и политическом дискурсе СЕСЧ воспринимается не как модель гармоничного сосуществования, а как ревизионистский проект, нацеленный на демонтаж либерального миропорядка, основанного на правилах [46]. Это понимание привело к запуску контрстратегий: от политического «снижения рисков» и технологических санкций против КНР до создания альтернативных инфраструктурных проектов, таких как европейская программа Global Gateway и инициатива G7 Partnership for Global Infrastructure and Investment (PGII) [47].
Экономические препятствия связаны с замедлением темпов роста самой китайской экономики и кризисом долговой устойчивости в странах-участницах инициативы «Один пояс, один путь». Нарратив о китайской «долговой ловушке» (на примере передачи портовой инфраструктуры на Шри-Ланке за долги) серьёзно ударил по имиджу концепции взаимовыгодного сотрудничества. В ответ на невозвраты по кредитам Пекин был вынужден резко сократить объемы зарубежного финансирования, перейдя от мегапроектов к стратегии «маленьких и красивых» инвестиций [47]. Это снижение объемов прямого финансирования ослабляет материальную базу, на которой исторически строилась лояльность развивающихся стран к китайским глобальным инициативам.
При этом ряд экспертов отмечает, что подобные изменения отражают не только экономические трудности, но и более широкую трансформацию модели сотрудничества. Если в первые годы инициативы «Один пояс, один путь» акцент делался на масштабных инфраструктурных проектах – портах, железных дорогах, энергетике, – то в последние годы наблюдается переход к более устойчивым и точечным инициативам. В аналитике это направление часто описывается как стратегия «small but beautiful projects», предполагающая меньший масштаб, но большую экономическую и социальную эффективность.
Так, исследователи отмечают, что Пекин сознательно корректирует модель инициативы «Один пояс, один путь», стремясь уйти от имиджа «долговой ловушки» и сделать проекты более жизнеспособными в долгосрочной перспективе. К примеру, в материалах Atlas Institute подчеркивается, что новая стратегия связана с адаптацией к изменившейся глобальной конъюнктуре и запросу стран-участниц на более управляемые и локально значимые проекты [57]. Анализ CKGSB Knowledge показывает, что за десятилетие «Один пояс, один путь» сместился от мегапроектов к «маленьким и красивым» инициативам, которые лучше вписываются в современные условия и снижают риски для стран-партнёров [58]. В академических исследованиях также отмечается, что подобная трансформация отражает структурные изменения в глобальной экономике и может рассматриваться как попытка Китая встроить свою инициативу в более устойчивую модель развития [59].
Таким образом, происходящие процессы можно рассматривать не только как вынужденное сокращение финансирования, но и как осознанную адаптацию китайской стратегии к новым условиям глобального развития. Это позволяет трактовать эволюцию инициативы «Один пояс, один путь» как переход от количественного расширения к качественному углублению сотрудничества, где приоритет отдается устойчивости, локальной значимости и долгосрочной эффективности.
Третьим фундаментальным препятствием является острый дефицит доверия и «диссонанс безопасности», особенно ярко проявляющийся в непосредственном соседстве Китая. Заявленные в рамках концепции принципы мирного сосуществования и взаимного уважения вступают в прямое противоречие с агрессивным поведением Китая в Южно-Китайском море, пограничными конфликтами с Индией, давлением на Тайвань и дипломатией «волков-воинов». Кроме того, позиция негласной поддержки России в контексте войны в Украине оттолкнула от китайских инициатив страны Восточной и Центральной Европы, фактически прекратив некогда перспективный формат сотрудничества «14+1» [48]. Этот разрыв между миролюбивой теорией «Сообщества единой судьбы человечества» и напористой практикой Китая заставляет многие страны Азии и Европы балансировать, принимая китайские инвестиции, но обращаясь за гарантиями безопасности к Соединенным Штатам.
Вместе с критическим восприятием концепции на Западе, в международной академической дискуссии существует и другая точка зрения. Ряд исследователей и официальных китайских документов подчёркивают, что идея «Сообщества единой судьбы человечества» не направлена на демонтаж существующей системы, а скорее на её реформирование и укрепление многосторонности. В частности, в аналитических материалах Китайского института международных исследований отмечается, что концепция призвана «продвигать истинный многосторонний подход» и усиливать центральную роль ООН в глобальном управлении, а также создавать более справедливую систему международных отношений, где учитываются интересы всех стран, а не только ведущих держав [55].
Эта позиция раскрывается и в официальных документах МИД КНР, где концепция прямо связывается с поддержкой реформы глобального управления и укреплением роли международных институтов. В позиционном документе Китая для Саммита будущего и 79-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН подчёркивается, что «Сообщество единой судьбы человечества» должно рассматриваться как нормативная рамка, направленная на развитие более инклюзивной и устойчивой системы глобального управления, а не как альтернатива существующему порядку [56].
Таким образом, альтернативная точка зрения в академической и дипломатической среде трактует концепцию не как ревизионистский проект, а как попытку предложить миру обновлённую модель многосторонности, где центральное место занимает ООН и где реформирование международных институтов должно обеспечить более справедливое распределение ответственности и выгод между странами.
В целом можно заключить, что стимулы и препятствия реализации китайской концепции «Сообщества единой судьбы человечества» формируют сложную и противоречивую динамику её продвижения.
С одной стороны, мощная экономическая база, институционализация в международных форматах и востребованность идей многополярности делают её привлекательной для стран Глобального Юга и обеспечивают реальную поддержку на уровне официальных документов и проектов.
С другой стороны, системное противодействие со стороны Запада, снижение возможностей финансирования и острый дефицит доверия существенно ограничивают потенциал концепции.
Таким образом, СЕСЧ остаётся влиятельным, но сложным проектом, дальнейшая судьба которого будет зависеть от способности Китая преодолеть эти противоречия, а также от готовности использовать концепцию как инструмент укрепления многосторонности и справедливого глобального управления на стратегическую перспективу.
6. Соотношение глобального видения и региональных инициатив: «Сообщество единой судьбы» и позиция КНР по Украине.
Концепция «Сообщества единой судьбы человечества» представляет собой всеобъемлющую философскую рамку, описывающую желаемый для Пекина контур мироустройства. Однако для решения конкретных международных кризисов эта философия нуждается в прикладных механизмах. В контексте российско-украинского конфликта таким механизмом стала выдвинутая Си Цзиньпином «Инициатива в области глобальной безопасности» (ИГБ), которая в феврале 2023 г. была конвертирована в документ из 12 пунктов – «Позицию Китая по политическому урегулированию украинского кризиса» [49], который по каким-то причинам был удалён с официального сайта МИД КНР, где публиковался. Анализ этого документа показывает, что он является не столько классическим пошаговым «мирным планом» с механизмами имплементации, сколько проекцией глобального видения концепции «Сообщества единой судьбы человечества» на конкретный региональный конфликт [50].
Основополагающий принцип концепции – абсолютный государственный суверенитет и отказ от вмешательства во внутренние дела. Именно поэтому первый пункт китайского плана по Украине постулирует необходимость «уважения суверенитета всех стран» и строгого соблюдения Устава ООН. Однако этот принцип сразу же балансируется вторым пунктом – призывом «отказаться от менталитета холодной войны» и уважать «законные озабоченности в сфере безопасности всех стран» [49]. Этот тезис является прямым отражением продвигаемой в рамках СЕСЧ концепции «неделимости безопасности» (безопасность одной страны не может обеспечиваться за счет безопасности других). На практике это означает, что Китай, не одобряя нарушение территориальной целостности Украины, одновременно переносит значительную часть ответственности за эскалацию на расширение западных военных альянсов (НАТО), что полностью соответствует фактически антизападному нарративу концепции СЕСЧ о необходимости демонтажа блоковой дипломатии [51].
Экономическое измерение концепции, реализуемое через инициативы развития и проект «Один пояс, один путь», базируется на принципах бесперебойной глобализации и взаимовыгодного сотрудничества. В китайском документе по Украине это видение напрямую отражено в пунктах 10 и 11: «Прекращение односторонних санкций» и «Обеспечение стабильности цепочек производства и поставок» [49]. Для Пекина практика применения западных санкций в обход мандата Совета Безопасности ООН является грубым нарушением принципов «общей судьбы» и инструментом экономического принуждения. Вписывая эти пункты в план урегулирования кризиса, Китай не только защищает свои торгово-экономические связи с Россией от вторичных ограничений, но и транслирует государствам Глобального Юга важный идеологический посыл: китайские инициативы развития предлагают мир, в котором экономика не может использоваться как геополитическое оружие в эпоху конкуренции великих держав [52].
Трансляция глобальной теории в региональную практику выявила существенные ограничения китайского подхода. Из-за того, что документ базируется на высоких философских принципах Инициативы в области глобальной безопасности (GSI), в нём отсутствуют конкретные практические детали: механизмы отвода войск, статус оккупированных территорий, гарантии безопасности или форматы миротворческих миссий [52].
При этом ряд исследователей подчёркивает, что китайская сторона изначально позиционировала данный документ как набор принципов и подходов к политическому урегулированию, а не как детализированный план переговоров. В этой связи он рассматривается скорее как нормативно-политическая рамка, призванная обозначить возможные направления будущего диалога, чем как непосредственная дорожная карта мирного урегулирования [53], [54].
Как видим, позиция КНР по Украине демонстрирует главную особенность китайской внешней политики: региональные кризисы рассматриваются Пекином через призму глобального системного противостояния с Западом [52]. Китайский «мирный план» – не практическая дорожная карта для немедленного прекращения огня, а нормативный манифест [49]. Используя кризис в Европе, Пекин продвигает свои инициативы в сфере развития и безопасности как легитимную и более справедливую альтернативу западному миропорядку. Тем самым Китай старается демонстрировать развивающимся странам готовность экспортировать собственную модель международной безопасности, выступая в роли глобального миротворца и архитектора новой системы, способной защитить партнерские режимы от внешнего давления.
На примере войны в Украине китайский «мирный план» в контексте концепции СЕСЧ и в совокупности с ней и её производной – Инициативой в области глобальной безопасности – показали как свои сильные стороны, так и ограничения.
Среди сильных сторон:
-
подчёркивается приверженность КНР принципам суверенитета, неделимости безопасности и равноправного диалога;
-
являются инструментами стратегической коммуникации: демонстрируют миротворческую позицию Китая и транслируют альтернативный нарратив странам Глобального Юга;
-
встраиваются в глобальные инициативы («Сообщество единой судьбы», GSI), усиливая глобальный имидж Китая.
Слабые стороны:
-
не содержат конкретных механизмов урегулирования (отвод войск, статус территорий, гарантии безопасности);
-
включают потенциально противоречивые положения (одновременное уважение суверенитета и учёт «законных озабоченностей»);
-
ограничены практической применимостью: остаются декларацией принципов, а не рабочим планом кризисного урегулирования.
Такой формат позволил Пекину подчеркнуть свою миротворческую позицию и связать её с глобальными инициативами в сфере безопасности и развития. Одновременно документ транслировал государствам Глобального Юга идею о необходимости альтернативного подхода к международному урегулированию, отличного от западных практик.
Опыт применения концепции СЕСЧ и Инициативы в области глобальной безопасности в украинском кризисе показал, что подобные документы выполняют функцию декларирования целей. Они не содержат конкретных процедурных шагов, необходимых для прекращения боевых действий, но позволяют Китаю обозначить собственное видение международной безопасности и продемонстрировать приверженность равноправному диалогу.
Такой подход отражает стратегию Пекина: использовать имеющиеся региональные конфликты и кризисы как площадки для продвижения глобальных инициатив и демонстрации альтернативного нарратива. В этом смысле китайский план стал элементом дипломатической коммуникации и символическим заявлением о готовности участвовать в формировании нового мирового порядка, даже если его практическая эффективность в условиях вооружённого противостояния остаётся ограниченной.
Выводы
Концепция «Сообщества единой судьбы человечества», предложенная Китаем, представляет собой попытку сформировать новую парадигму международных отношений, основанную на взаимозависимости, сотрудничестве и уважении культурного многообразия. В отличие от традиционных моделей глобализации, где преобладают логика соперничества и гегемонии, китайское видение стремится предложить миру альтернативный «глобальный контракт», ориентированный на совместное развитие и процветание.
Исторические и культурные корни концепции – конфуцианская идея гармонии, даосское понимание равновесия и буддийская мысль о взаимозависимости – придают ей философскую глубину и универсальность. Китайская дипломатия активно связывает эти традиции с современными инициативами («Пояс и путь», «Глобальная инициатива развития», «Глобальная инициатива безопасности»), что позволяет позиционировать концепцию не только как теоретическую рамку, но и как практическую стратегию.
Ключевые принципы СЕСЧ (равноправное партнёрство, коллективная безопасность, справедливое развитие, межцивилизационный диалог и экологическая устойчивость) формируют целостную систему, призванную предложить альтернативу блоковой конфронтации. Китай подчёркивает, что глобальные вызовы – климат, пандемии, кризисы, войны – усиливают друг друга и требуют коллективного ответа. В этом смысле концепция противопоставляется универсалистским подходам, где часто продвигается единый стандарт демократии или экономики.
Практическая реализация концепции выражается в масштабных проектах: инфраструктурных инвестициях, культурной дипломатии, миротворческих миссиях, поддержке Глобального Юга и экологических обязательствах. Эти шаги демонстрируют стремление Китая закрепить своё видение в реальной политике и показать миру, что речь идёт не только о философии, но и о конкретных действиях. Важным элементом является многосторонность. Так, Пекин настаивает на реформировании международных институтов для отражения интересов всех стран, а не только развитых держав.
В тоже время восприятие концепции остаётся неоднозначным. Для одних стран она выглядит как универсальная философия сотрудничества, для других – как инструмент расширения китайского влияния. Критики отмечают, что риторика о равенстве цивилизаций может прикрывать стремление КНР укрепить собственную роль в мировой системе. В этом смысле СЕСЧ сталкивается с теми же вызовами, что и другие глобализационные проекты: баланс между идеологией и практикой, между универсальными ценностями и национальными интересами, подозрительность и кризисы доверия. Вместе с тем ряд исследователей подчёркивает, что концепция в официальных документах трактуется как призыв к укреплению многосторонности, поддержке центральной роли ООН и реформированию глобального управления, а не как попытка заменить существующую систему.
Сравнение китайской концепции с западными, российскими, исламскими и советскими моделями глобализации показывает её уникальность: она стремится объединить философские традиции и современную политику, предложив миру модель, где сотрудничество и солидарность становятся основой международного порядка. При этом её успех зависит от способности Китая убедить другие страны в искренности своих намерений и готовности делиться выгодами, а не только использовать концепцию для укрепления собственной позиции.
Опыт применения концепции в контексте украинского кризиса демонстрирует её ограниченность как инструмента оперативного урегулирования: документ остался декларацией принципов, без конкретных механизмов реализации. Вместе с тем он сыграл важную роль как дипломатический сигнал, позволив Китаю обозначить своё видение международной безопасности и подчеркнуть приверженность идее равноправного диалога.
В долгосрочной перспективе СЕСЧ может функционировать как политико-экономическая платформа, способная влиять на формирование нового мирового порядка. Консолидируя страны Глобального Юга вокруг нарратива о несправедливости западной гегемонии, предлагая инвестиции без политических условий и внедряя свою терминологию в международные документы, Китай постепенно укрепляет собственную роль в глобальном управлении.
Таким образом, концепция выступает не столько как средство решения текущих кризисов, сколько как инструмент постепенного переформатирования международной системы в соответствии с китайским видением.
Список источников:
1. Full Text: A Global Community of Shared Future: China’s Proposals and Actions. 26 September, 2023.
https://www.mfa.gov.cn/eng/xw/zyxw/202405/t20240530_11332291.html
2. A Sustainable Community of Shared Future for Mankind: Origin, Evolution and Philosophical Foundation. 20 August 2021.
https://www.mdpi.com/2071-1050/13/16/9352
3. Global community of shared future: roots and orientation. Chinese Social Sciences Today. 16 October 2023.
http://english.cssn.cn/skw_research/skw_marxism/202310/t20231016_5690569.shtml
4. ‘A Community of Shared Future’: One Short Phrase for UN, One Big Victory for China? 5 November, 2017.
5. Denghua Zhang. The Concept of ‘Community of Common Destiny’ in China’s Diplomacy: Meaning, Motives and Implications. Asia & the Pacific Policy Studies. 16 April, 2018.
https://onlinelibrary.wiley.com/doi/full/10.1002/app5.231
6. China’s ‘Community of Shared Future’ with Southeast Asia: Behind the Numbers. 5 January, 2024.
https://fulcrum.sg/chinas-community-of-shared-future-with-southeast-asia-behind-the-numbers/
7. Globalization and the Liberal International Order: Exploring Mutual Influence and Interaction. 15 January, 2025.
https://ejmss.tiu.edu.iq/index.php/ejmss/article/view/95
8. The Concept of the Foreign Policy of the Russian Federation. 31 March, 2023.
https://www.mid.ru/en/foreign_policy/fundamental_documents/1860586/
9. Jeb Hensarling, The Conservative Case for Globalization, Cato Institute, 2024.
https://www.cato.org/publications/the-conservative-case-for-globalization
10. Valentin Behr, Eve Gianoncelli, The Radicalization of ‘Intellectual Conservatism’ in the Illiberal Moment: The Case of The European Conservative. 23 December, 2025.
11. Islam’s Dynamic Relationship with Modernity and Globalization. 28 July, 2025.
https://thinking-muslims.co.uk/islams-dynamic-relationship-with-modernity-and-globalization/
12. Cambridge University. Press Red Globalization: The Political Economy of the Soviet Cold War from Stalin to Khrushchev, 2014.
https://assets.cambridge.org/97811070/40250/frontmatter/9781107040250_frontmatter.pdf
13. Xinhua. China, Serbia decide to build community with shared future. 9 May, 2024.
https://english.www.gov.cn/news/202405/09/content_WS663ba8abc6d0868f4e8e6de8.html
14. China Daily. Sense of history unites China and Greece in quest for future global harmony. 1 July, 2025.
https://global.chinadaily.com.cn/a/202507/01/WS68634d5aa31000e9a5739823.html
15. European Council on Foreign Relations. The meaning of systemic rivalry: Europe and China beyond the pandemic. 13 May, 2020.
https://ecfr.eu/publication/the_meaning_of_systemic_rivalry_europe_and_china_beyond_the_pandemic/
16. Mercator Institute for China Studies (MERICS). Beijing showcases its global order pitch. 13 October, 2025.
https://merics.org/en/comment/beijing-showcases-its-global-order-pitch
17. FULCRUM (ISEAS – Yusof Ishak Institute). Regional Responses to China’s Community of Shared Future for Mankind. 2 August, 2024.
https://fulcrum.sg/aseanfocus/regional-responses-to-chinas-community-of-shared-future-for-mankind/
18. SPF China Observer. The Shape of Community of Shared Future for Mankind as Seen from Foreign Minister Wang Yi's Press Conference. 18 June, 2024.
https://www.spf.org/spf-china-observer/en/document-detail051.html
19. Министерство иностранных дел КНР. Совместно создать сообщество единой судьбы Китая - Центральной Азии. 19 мая 2023 г.
https://www.fmprc.gov.cn/rus/wjdt/zyjh/202305/t20230519_11080004.html
20. National Center for Biotechnology Information (PMC). A Community of Shared Future for Mankind: A study on the news discourse of environmental cooperation in countries along the Belt and Road Initiative. 23 October, 2023.
https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC10593205/
21. European Hub for Contemporary China (EuroHub4Sino). China's increasing influence in the Global South: what does it mean for the EU? 16 January 2026.
22. European Guanxi. Europe and China's International Development Cooperation Narratives: Conflicting yet Converging. URL:
23. Brookings Institution. Between Washington and Beijing: How Europe fits into US-China strategic competition.
24. Council on Geostrategy. What the Chinese Communist Party wants from the United Kingdom. 30 March, 2021.
25. China Daily. Xi's vision on shared future of humanity an 'outstanding' theoretical achievement, British sociologist. 29 October, 2022.
https://www.chinadaily.com.cn/a/202210/29/WS635d0397a310fd2b29e7f3e6.html
26. Ministry of Foreign Affairs of the People's Republic of China. Xi Jinping Delivers Important Speech in City of London. 22 October, 2015.
https://www.fmprc.gov.cn/eng./zy/jj/2015zt/xjpdygjxgsfw/202406/t20240606_11381599.html
27. The State Council Information Office of the PRC. Full text of President Xi's written interview with Russian media. 4 July, 2017.
http://www.scio.gov.cn/news_0/202209/t20220921_426831.html
28. US Army War College (USAWC) Press. Sino-Russian Relations and the War in Ukraine. 28 July, 2022.
https://press.armywarcollege.edu/cgi/viewcontent.cgi?article=3165&context=parameters
29. U.S.-China Economic and Security Review Commission. China’s Paper on Ukraine and Next Steps for Xi’s Global Security Initiative. 7 March, 2023.
30. The Polish Institute of International Affairs (PISM). China Adapts Policy in Response to Russia's Aggression Against Ukraine. 31 March, 2023.
https://pism.pl/publications/china-adapts-policy-in-response-to-russias-aggression-against-ukraine
31. ResearchGate. Under the “Belt and Road” initiative, the China and Ukraine governments should assume greater responsibility to promote trade. September 2019.
32. Taylor & Francis. The Chinese Way of World Order-Making and Shaping: The Russo-Ukrainian War as a Test and an Opportunity. 28 January, 2026.
https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/10670564.2026.2622656
33. Global Panorama. Beijing's Reaction to Ukraine Crisis: Divergence From Principled Foreign Policy? 14 April, 2022.
34. Atlantic Council. How Beijing's newest global initiatives seek to remake the world order. 21 June, 2023.
35. U.S.-China Economic and Security Review Commission. The China Model: Return of the Middle Kingdom.
36. Texas National Security Review. Xi’s Vision for Transforming Global Governance: A Strategic Challenge for Washington and Its Allies. November 2018.
37. Brookings Institution. China, the United States, and the future of a rules-based international order. 22 July, 2024.
38. Center on Global Energy Policy at Columbia University. How the US and China Could Renew Cooperation on Climate Change. 18 December, 2020.
39. Africa Center for Strategic Studies. Africa as a Testing Ground for China’s Global Security Initiative. 4 August, 2025.
https://africacenter.org/spotlight/africa-china-global-security-initiative/
40. Africa China Centre. How China's Initiatives are Shaping a Global Community with a Shared Future for Mankind. 11 September, 2024.
41. Center for Strategic and International Studies (CSIS). China's Third Policy Paper on Latin America and the Caribbean: Expanding Influence and Ambitions. 18 December, 2025.
42. Inter-American Dialogue. Navigating U.S.-China Competition: Latin American and Southeast Asian Experiences. 18 June, 2025.
43. World Bank Group. Belt and Road Economics: Opportunities and Risks of Transport Corridors.
44. Carnegie Endowment for International Peace. China’s New Global Initiatives: Catching Up with the Rhetoric.
45. Council on Foreign Relations (CFR). China’s Alternative Order: How Beijing is using the Global South to reshape the international system.
https://www.cfr.org/article/chinas-alternative-order
46. Center for Strategic and International Studies (CSIS). De-risking and the Future of the Global Order: Transatlantic Perspectives on China. URL:
https://www.csis.org/analysis/de-risking-and-future-global-order
47. AidData at William & Mary. Belt and Road Reboot: Beijing’s Bid to De-Risk Its Global Infrastructure Initiative.
https://www.aiddata.org/publications/belt-and-road-reboot
48. ISEAS–Yusof Ishak Institute. The State of Southeast Asia: 2024 Survey Report (Trust Deficit and Geopolitical Anxieties).
49. Ministry of Foreign Affairs of the People's Republic of China. China’s Position on the Political Settlement of the Ukraine Crisis. 24 February, 2023.
50. China’s ‘Peace Plan’ for Ukraine Isn’t About Peace. 4 April, 2023.
https://foreignpolicy.com/2023/04/04/china-xi-ukraine-russia-peace-plan-diplomacy-global-south/
51. Carnegie Endowment for International Peace. A New World Police: How Chinese Security Became a Global Export. 2 February, 2026.
https://carnegieendowment.org/russia-eurasia/politika/2026/01/china-global-security-provider
52. enter for Strategic and International Studies (CSIS). Global Development in an Era of Great Power Competition. 24 March, 2022.
https://www.csis.org/analysis/global-development-era-great-power-competition
53. Alexander Gabuev, Inside China’s Peace Plan for Ukraine, Carnegie Endowment for International Peace. 1 March, 2023.
https://carnegieendowment.org/russia-eurasia/politika/2023/02/inside-chinas-peace-plan-for-ukraine
54. Amrita Jash, China’s Position on Ukraine War Tells a Tale, Institute for Security and Development Policy. 27 February, 2023.
https://www.isdp.eu/chinas-position-on-ukraine-war-tells-a-tale/
55. China Institute of International Studies. Embracing True Multilateralism, and Jointly Forging a Community with a Shared Future for Mankind. 2 December, 2024.
https://www.ciis.org.cn/english/MediaCenter/NEWS_183/202412/t20241202_9430.html
56. Ministry of Foreign Affairs of the People’s Republic of China. Position Paper of the People’s Republic of China for the Summit of the Future and the 79th Session of the UN General Assembly. 19 September, 2024.
https://www.fmprc.gov.cn/eng/zy/wjzc/202409/t20240920_11493896.html
57. Angana Guha Roy. China’s Strategic Shift to ‘Small and Beautiful’ Projects. Atlas Institute for International Affairs. 7 October, 2025.
https://atlasinstitute.org/chinas-strategic-shift-to-small-and-beautiful-xiao-er-mei-projects/
58. Patrick Body. BRI’s 10-Year Shift: Embracing ‘Small Yet Beautiful’. CKGSB Knowledge. 24 October, 2024.
59. Linda Calabrese, Rhys Jenkins & Lorena Lombardozzi. The Belt and Road Initiative and Dynamics of Structural Transformation. European Journal of Development Research, Springer, 2024.
https://link.springer.com/article/10.1057/s41287-024-00644-x
60. Бортник, Р. Политическая эволюция вашингтонского и пекинского консенсуса: модели глобализации. Украинский Институт политики (UIP), 2024.
